“Хрещатик”, №213 (3429), Александра Борисова

Павел Нерсесьян сыграл в Киеве “Ночную музыку”

На сольном выступлении российского пианиста Павла Нерсесьяна в Колонном зале Национальной филармонии было людно. Что и не удивительно — кроме почитателей фортепианного искусства, здесь собрались и те, кто любит музыку романтизма, которая стала основой концертной программы "Ночная музыка".

Вне хронологических (но не вне эстетических) рамок периода романтизма в этой программе оказались Бетховен и Равель. Особенно когда Павел Нерсесьян с легкостью представил “через запятую” произведения названных классиков с вальсом Шуберта — Листа и ноктюрнами Шопена. Впрочем, если говорить о том, что Бетховен к романтизму “присматривался”, а Равель на него “оглядывался”, то вопросов не возникает. С троицей Шуберт — Шопен — Шуман, чья музыка составляет ядро романтизма, также все понятно. Поэтому суть программы Павла Нерсесьяна — эстетика романтизма.

Начав концерт вальсом ля-мажор Шуберта — Листа из цикла “Венские вечера”, пианист намекнул на элитность своей программы, которая подтверждается его аристократической манерой игры и сценического поведения. После каждого произведения артист сдержанно кланялся, искренней улыбкой благодаря за овации.

Шопеновский “взнос” в “Ночную музыку” Нерсесьяна — два ноктюрна (до-минор и фа-диез-минор) и “Колыбельную”. К музыке Шопена пианист подошел с той бережливостью, с которой выпускают птицу из ладоней, полностью стушевав собственно артистическое эго. В целом же исполнительский стиль Павла Нерсесьяна, которого иногда называют флегматичным, оказывается или не идеальным для произведений Шопена.

Немного эмоционально взыграть пианисту пришлось в “Ночных пьесах” Роберта Шумана.

Первое отделение концерта завершила Четырнадцатая соната Людвига ван Бетховена (известная широкой общественности неавторским названием “Лунная”). Парадокс, что чрезвычайная популярность этого произведения не касается живого концертного выполнения — сонату “в духе фантазии” быстрее услышишь на телевидении, чем на академической сцене. Тем ценнее она оказалась в исполнении Павла Нерсесьяна. Очаровав публику убаюкивающими триолями первой части сонаты, во второй Нерсесьян не следует традиции темпового контраста, а наоборот, преднамеренно нивелирует легкость этой музыки, внимательно вслушиваясь в аккордовые соотношения. В виртуозной третьей части немного недоставало тематических акцентов.

Кульминация виртуозности наступила в цикле Мориса Равеля “Ночной Гаспар” с его невероятной сложностью фактуры. Здесь Нерсесьян продемонстрировал утонченную импрессионистическую краску в “Ундине”, заглянул в потусторонность холодными, безжизненными остинато “Виселицы” и закрутил инфернальный вихрь в пьесе “Скарбо” (домовой). К аристократизму пианист возвращался, играя на бис Шопена.